История народного артиста Михаила Глузского и его верной спутницы Екатерины — именно такая. Это история о том, как любовь, прошедшая через голод, бедность и бюрократические унижения, оказалась сильнее мимолетного увлечения. И о том, какое невероятное достоинство может скрываться за простой, будничной фразой: «Ты опять к своей Верочке?».
Пролог: Ночной Пушкин и суровое детство
Однажды в омской гостинице, после утомительного спектакля, два коллеги Михаила Андреевича — Владимир Стеклов и Евгений Дворжецкий — решили над ним подшутить. Увидев в холле девушек легкого поведения, они, словно озорные школьники, наняли одну из них, велели раздеться, завернуться в простыню и в таком виде втолкнуть в номер к уже отдыхавшему Глузскому. Друзья в предвкушении ждали у двери, когда возмущенный артист вытолкнет «подарок» обратно в коридор.
Но прошло пять минут, а за дверью стояла тишина. Озадаченные, они осторожно приоткрыли дверь. Картина, предстающая перед ними, была достойна полотна: девушка, закутанная в белую ткань, сидела в кресле, зачарованно глядя на Глузского.
А Михаил Андреевич, не обращая внимания на абсурдность ситуации, неторопливо расхаживал по комнате и… читал наизусть Пушкина. Увидев друзей, он лишь улыбнулся и с театральным жестом произнес: «Дорогие мои, моя часть программы окончена. Теперь — ваше выступление».
Этот эпизод — как ключ к пониманию всей его натуры. Внутри этого сурового, принципиального, даже несколько угрюмого на экране человека жил настоящий романтик, философ и тонкий интеллигент. Откуда же взялась эта внешняя строгость? Ответ — в его детстве, о котором он не любил распространяться.
Его отец встал на сторону эсеров, и маленькому Мише с матерью и сестрой пришлось бежать, скитаться по стране, пока они не осели в московской коммуналке, где в одной квартире ютились семь семей. Именно там, на первом этаже, работал театральный кружок. Десятилетний Глузский заглянул туда случайно — и был потерян для мира обычных профессий навсегда. Сцена стала его спасением от убогости и тесноты, миром, где он мог быть кем угодно.
Но путь к этой мечте был тернист. После школы все театральные вузы столицы отвечали ему отказом, с издевкой заявляя, что из него актера не выйдет. Отчаяние привело его к объявлению в газете о наборе в студию при «Мосфильме». Туда его взяли. А потом грянула война. Он прошел ее в концертной бригаде, но настоящий ад настиг его в тылу, в Свердловске, где он чуть не умер от тяжелейшей формы дизентерии. Эта болезнь наложила отпечаток на всю оставшуюся жизнь, сделав его невероятно щепетильным в быту и в еде.
Часть первая: Апрельская встреча, или Как мать передала сына в чужие руки
Встреча, которая определила всю его личную судьбу, случилась в апреле 1949 года. Тридцатилетний Глузский, вечный холостяк, зашел на спектакль выпускников ГИТИСа. В зрительном зале его взгляд зацепился за миловидную девушку. Спросив у знакомых, кто это, он получил лаконичный ответ: «Катя. Театровед. И, кстати, замужем». На что Глузский, положив голову на ладонь, спокойно изрек: «Это не имеет значения. Она станет моей женой».
В тот же день, вернувшись домой, он узнал от сестры, что их мать срочно госпитализирована. Утром в больнице ему холодно сообщили: «Ваша мать скончалась ночью от перитонита». Позже актер увидел в этом мистическую связь: будто уходящая мать сама передала его из своих рук в руки новой женщине, чтобы он не остался в этом мире одиноким.
Их второе свидание было на Первомайской вечеринке у самой Екатерины. Вино закончилось, и Глузский вызвался сбегать за ним на вокзал. Хозяйка, к удивлению гостей, пошла с ним. Они купили бутылки, но… не вернулись. Всю ночь до шести утра они бродили по спящей Москве, по набережным и переулкам, безудержно болтая и распивая вино, предназначенное для гостей. Катя вернулась домой под утро к мрачному мужу, костя себя за легкомыслие, но понимала — она безнадежно влюблена.
А вскоре Глузский огорошил ее: он по контракту уезжает на три года работать в Германию. Роман продолжался в письмах, страстных и нетерпеливых. «Вся моя выбритая голова принадлежит только тебе, родная. Захочешь ли ты ее осчастливить? Решение — в твоих руках», — писал он из Дрездена. Через год он не выдержал, разорвал выгодный контракт и вернулся. Катя к тому времени твердо сказала мужу: «Я полюбила другого. Уходи». Тот ушел, но приготовил влюбленным изощренную месть.
Часть вторая: Битва за фамилию и жизнь за шкафом
Когда у пары родился первенец Андрей, официальный муж Кати, все еще не дававший развода, явился в суд с театральным пафосом. Он заявил, что признает ребенка своим и будет его воспитывать. Екатерина, указывая на сидящего рядом Глузского, кричала: «Вот настоящий отец!». Но судья холодно оборвал ее: «Гражданин Глузский не ваш супруг. Он — просто сожитель».
Так несколько месяцев сын народного артиста носил фамилию чужого, обиженного мужчины. Лишь позже Кате удалось пробить эту стену и официально стать женой Михаила.
Их семейная жизнь началась в той же комнате в Трубниковском переулке, в бывшем особняке ее деда. От прежней роскоши осталось одно вытянутое помещение, разделенное пополам громадным старинным шкафом. По одну сторону жили дети, по другую — родители. Только когда дети засыпали, у супругов появлялся шанс побыть наедине.
Денег катастрофически не хватало. Глузского почти не снимали. Когда Катя сообщила матери о второй беременности, та чуть не упала в обморок: «Как вы их поднимете на Мишины-то гроши?». «Как-нибудь!» — ответила дочь. И они справлялись. Экономили на всем. Дочь Маша донашивала тяжелую цигейковую шубу старшего брата. Но даже в этой бедности находилось место для волшебства. Перед прогулкой отец туго перепоясывал ее ремнем, брал сзади и кружил, а она визжала от восторга, уверенная, что по-настоящему летает.
Его воспитание было контрастным. Он мог читать детям на лесной поляне стихи Пастернака и Цветаевой, а через мгновение, узнав, что сын-выпускник не знает, куда поступать, рявкнуть: «Значит, пойдешь на завод! Станешь слесарем! Настоящим мужчиной!». И Андрей действительно пошел работать к токарному станку, потому что слова отца не расходились с делом.
Дома главной была Катя — вечно занятая театровед, писавшая статьи о Мейерхольде. Глузский же брал на себя роль «второго плана». Дочь как-то ночью застала его, вытирающего пыль с пианино. «Пап, ты чего?» — «Да вот, наша мамочка времени не нашла. Разве трудно протереть?». В этот момент в комнату заглянула «виновница» с обезоруживающей улыбкой: «Ерунда! Закончу статью — протру». И гнев актера таял. «Дорогая, да у нас же дети есть. Маша, давай, помоги маме», — капитулировал он.
Часть третья: Поздний триумф и утренние письма
Профессиональное признание пришло к Глузскому поздно, лишь после пятидесяти четырех лет. Двадцать лет эпизодов, незаметных ролей. Прорывом стал есаул Калмыков в «Тихом Доне», но и после этого режиссеры не спешили с предложениями.
Все изменила картина «Монолог» (1972). Режиссер Илья Авербах пригласил его на эпизод, но, увидев живьем, внезапно решил отдать ему главную роль — академика Сретенского. Глузский отнекивался, стеснялся, ведь роль писали для Ростислава Плятта. Но Авербах настоял. И не ошибся.
После «Монолога» на него посыпались предложения. Оказалось, этот «сухарь» может сыграть кого угодно — от хитроумного аббата до советского генерала. Слава, пришедшая на шестом десятке, не вскружила голову, но добавила работы и… новую обязанность. Каждое утро он спускался к почтовому ящику, выгребая пачку зрительских писем, и лично отвечал на каждое. Дочь уговаривала: «Папа, ты устанешь!». «Кончу — тогда и отдохну», — отмахивался он. Если просили фото — посылал фото. Если был праздник — подписывал открытки. Он ценил эту любовь пуще всех наград.
Часть четвертая: «Верочка». История не скандала, а понимания
В 1987 году, когда Глузскому было под семьдесят, в его жизни появилась Вера Глаголева. Молодая, невероятно талантливая и красивая актриса. Они познакомились на съемках фильма «На дне», где играли вместе. И между ними вспыхнуло то самое «творческое электричество», которое со стороны легко можно было принять за роман.
Домашние заметили перемены. Михаил Андреевич, всегда строгий в быту, вдруг стал тщательно следить за гардеробом, начал носить элегантные костюмы и даже завел стильную трость. По утрам он собирался на съемки с необычайным воодушевлением. Невестка позже осторожно отмечала, что между ними было «кокетство», а возможно, и нечто большее, причем с обеих сторон.
Любая другая жена на месте Екатерины Павловны закатила бы сцену ревности. Но она была не «любая». Она прошла с этим человеком через голод, унизительную борьбу за фамилию сына, годы безденежья. Она знала его цену. И она доверяла ему.
Она все видела. И сердце, конечно, сжималось от тревоги. Но вместо скандала она находила в себе силы на легкую, почти невесомую иронию. Провожая мужа, надушенного и прифранченного, она с едва уловимой улыбкой спрашивала: «А надушился-то как! Ты опять сегодня к своей Верочке?».
И он, покачивая новой тростью, театрально кивал и уходил. В этой фразе не было ни капли сарказма или злобы. Была мудрость, граничащая с гениальностью. Она не запирала его в клетке подозрений, а давала ему свободу, тем самым обезоруживая и привязывая к себе еще сильнее. Она понимала, что его увлечение — это порыв души, поздний творческий всплеск, а не предательство.
И она не ошиблась. Страсть переросла в глубокую, трогательную дружбу. Глузский стал для Глаголевой наставником, надежным советчиком, тем, кому можно позвонить глубокой ночью, чтобы обсудить роль или просто поговорить о жизни. Он обрел в ней музу, а она в нем — учителя. И их связь не разрушила семью Глузских, потому что в ее фундаменте стояла женщина, которая была выше мелкой ревности.
Эпилог: Последний спектакль и деревянный Буратино
Последние годы Глузский много общался с молодыми коллегами — тем же Дворжецким и Стекловым. Смерть Евгения в автокатастрофе стала для него тяжелейшим ударом. Здоровье начало сдавать.
В мае 2001 года, готовясь к фестивалю, он с температурой под сорок попал в реанимацию. Через две недели, едва придя в себя, он потребовал отвезти его в театр: «У меня спектакль!». Врачи были против, но его было не переубедить. На «скорой» его доставили в «Современник». Он сыграл в «Чайке» на пределе сил, вышел на поклон, а на следующий день его легкие отказали. Он боролся еще месяц, но в июне его не стало.
Екатерина Павловна после похорон собрала детей и сказала твердо: «Ради вас я проживу еще два года. Не больше». Она сдержала слово с пугающей точностью, уйдя вслед за мужем ровно через два года.
На поминках, оформляя наследство, дети сидели в унылом коридоре нотариальной конторы. Сын Андрей спросил сестру Машу, видела ли она в витрине магазина у дома огромного деревянного Буратино. «Видела. Он стоит безумных денег», — вздохнула она. Вечером Андрей позвал сестру в гости и показал того самого Буратино. Он потратил последние сбережения, чтобы в самый черный день жизни подарить сестре улыбку. «Это — папина школа», — сказала потом Маша.
И в этой фразе — вся суть. Школа жизни, школа любви, школа достоинства. Михаил Глузский оставил после себя не только роли. Он оставил историю семьи, которая прошла через все испытания и не сломалась. Историю, в которой было место и для ночного Пушкина, и для полетов в цигейковой шубе, и для мудрой, всепонимающей фразы: «Ты опять к своей Верочке?».