Страна помнит ее по раскатистому голосу, едким репликам и смешным эпизодам, которые давно разошлись на цитаты. Кажется, что жизнь этой женщины была сплошным анекдотом, чередой блестящих выходок, от которых хохотали все — от пионеров до генсеков.

Но за этим фасадом «королевы смеха» скрывалась судьба, в которой счастья было катастрофически меньше, чем посмертной славы. Ее остроумие было не столько даром развлекать, сколько формой самозащиты, броней, под которой жила ранимая, бесконечно одинокая душа.

Раневская обладала талантом, способным создавать новые миры, но ей доставались лишь эпизоды. Она была «королевой второго плана», умевшей одной фразой, одним поворотом головы затмить главных героев и вытащить самый посредственный фильм в лидеры проката.

Ее трагедия заключалась в том, что масштаб ее личности катастрофически не совпадал с предлагаемыми обстоятельствами. Она всю жизнь спорила с режиссерами, с эпохой, с собственной внешностью и судьбой. И платой за эту бескомпромиссную битву стало тотальное, оглушающее одиночество, которое не могли заглушить ни аплодисменты, ни государственные награды.

Корни характера: семья и детство

Декорациями для начала этой истории послужил солнечный южный Таганрог конца XIX века. Фаина родилась в семье, которую сегодня назвали бы элитой города. Ее отец, Гирш Хаимович Фельдман, был купцом первой гильдии, влиятельным нефтепромышленником и коммерсантом. Ему принадлежали доходные дома, мельница, фабрика красок, магазины и даже собственный пароход с гордым именем «Святой Николай».

Семья жила в большом двухэтажном доме, в достатке и роскоши, дети получали все необходимое, но будущая актриса чувствовала себя в этих богатых интерьерах чужой. Золотая клетка обеспеченного еврейского быта давила на нее, и этот контраст между внешним благополучием и внутренней неустроенностью стал первым актом ее личной драмы.

Родители Фаины представляли собой два совершенно разных мира. Отец, человек жесткий, прагматичный и деловой, смотрел на мир через призму пользы и выгоды. Он был остер на язык — черта, которая передалась дочери по наследству, — но категорически не принимал ее артистических наклонностей, считая их блажью.

Мать, Милка Рафаиловна, напротив, была хранительницей домашнего очага, натурой тонкой и чувствительной. Она стала для дочери тихой союзницей, единственным человеком в семье, кто хоть как-то понимал ее мятущуюся душу. Именно мать, тайком от сурового отца, поддерживала Фаину, когда та решилась на бунт, и эта незримая связь с матерью осталась для Раневской священной на всю жизнь.

Она росла застенчивой, неуверенной в себе девочкой, которая к тому же сильно заикалась. На фоне старшей сестры Изабеллы, признанной красавицы, Фаина казалась себе — и, как ей чудилось, окружающим — «дурнушкой». Она болезненно воспринимала свою внешность: крупный нос, нескладную фигуру, высокий рост.

Отец и братья могли подшучивать над ее недостатками, что вызывало у девочки яростный отпор. Именно тогда, в детских обидах и комплексах, начал коваться ее знаменитый характер. Сарказм стал для нее защитным щитом: чтобы не дать миру посмеяться над собой, она начала смеяться над миром первой, оттачивая свое главное оружие — слово.

Вопреки образу «самородка из народа», Раневская получила блестящее домашнее воспитание, типичное для детей из богатых купеческих семей. Из-за сложностей в общении со сверстниками она уговорила родителей забрать ее из Мариинской женской гимназии и перевести на домашнее обучение.

Она много читала, поглощая книги запоем, занималась музыкой, пением и живописью, владела иностранными языками. С юных лет она демонстрировала способность тонко чувствовать искусство и пародировать окружающих.

Судьбоносный поворот случился, когда тринадцатилетняя Фаина увидела на сцене спектакль «Вишневый сад». Магия чеховской драматургии произвела на впечатлительного подростка эффект разорвавшейся бомбы. Это было не просто развлечение, это было озарение. Театр мгновенно заполнил всю ее жизнь, вытеснив все остальное.

Она поняла, что хочет быть только там, по ту сторону рампы. Любовь к Чехову прошла через всю ее жизнь, став своего рода религией, и именно из этой любви позже родится ее сценическое имя, которое узнает вся страна.

Побег и разрыв: Москва, отказ, голод

Когда юная Фаина объявила родителям о своем твердом намерении стать профессиональной актрисой, в доме Фельдманов разразился скандал. Для отца, мечтавшего выдать дочь замуж за солидного коммерсанта, это было немыслимым позором и глупостью. Он был в гневе, посоветовал дочери посмотреть на себя в зеркало и категорично заявил, что не даст на эту блажь ни копейки.

Это был момент истины: комфортная жизнь в родительском доме или неизвестность и нищета ради мечты. Фаина выбрала мечту. Мать, рыдая, тайком сунула ей немного денег на первое время.

Столица встретила провинциалку жестоко. Фаина, полная надежд, штурмовала театральные школы, но везде слышала одно и то же: «неспособна», «отсутствие таланта». Ее не брали никуда. Педагоги и режиссеры видели перед собой нескладную, заикающуюся девушку с нестандартной внешностью и выносили приговор: профнепригодна.

Деньги, данные матерью, стремительно таяли. Ей удалось поступить в частную школу, но платить за нее вскоре стало нечем. Приходилось жить в крохотной комнатке, перебиваться случайными заработками, играть в массовках, чувствуя себя пылинкой в огромном, равнодушном городе. Но даже голод и унизительные отказы не могли сломить ее упрямства.

После революции 1917 года семья Фельдманов приняла решение покинуть Россию. Отец, понимая, что новой власти такие люди, как он, не нужны, погрузил домочадцев и имущество на собственный пароход «Святой Николай» и отплыл в сторону Турции, чтобы потом осесть в Праге. Фаина осталась. Она стояла перед страшным выбором: уехать с родными в сытую и безопасную жизнь или остаться в разоренной, голодной, охваченной войной стране, но с театром.

Она выбрала театр. Осознание того, что она, возможно, никогда больше не увидит родителей, братьев и любимую маму, стало ее незаживающей раной. Одиночество, которое будет преследовать ее до конца дней, началось именно здесь — на причале, с которого уплывала ее семья.

В этот период скитаний и безденежья родилась красивая легенда о ее псевдониме. Однажды в Керчи, получив перевод от матери, Фаина вышла из банка с пачкой купюр. Порыв ветра вырвал деньги из ее рук, и они разлетелись по улице.

Вместо того чтобы кинуться их собирать, она с грустной улыбкой произнесла: «Как красиво они улетают!». Ее спутник, пораженный этой реакцией, воскликнул: «Да вы ведь Раневская! Только она могла бы так сказать!».

Сравнение с героиней «Вишневого сада», теряющей имение, но сохраняющей аристократизм духа, было точным попаданием. Так Фанни Фельдман исчезла, и появилась Фаина Раневская…

«Провинция как школа»: театры и выживание

Началась долгая эпоха странствий. Раневская колесила по стране, меняя города и театры как перчатки: Феодосия, Керчь, Ростов-на-Дону, Кисловодск, Баку, Смоленск, Архангельск, Сталинград. Это была тяжелая, изматывающая жизнь провинциальной актрисы без постоянного дома и стабильного жалования.

Она искала «своего» режиссера и «свой» театр, но нигде не находила покоя. Как она позже с горечью шутила:

«Я переспала со многими театрами, но так и не получила удовольствия».

В самые трудные времена судьба подарила ей встречу с прославленной балериной Екатериной Гельцер. Прима Большого театра разглядела в нелепой, бедствующей девушке искру настоящего таланта. Гельцер не просто приютила Фаину, она стала ее проводником в мир большого искусства.

Благодаря балерине Раневская попала в закрытый клуб творческой интеллигенции, где познакомилась с Маяковским, Цветаевой, Мандельштамом. Для одинокой молодой актрисы эта поддержка была спасательным кругом, глотком воздуха, который не дал ей утонуть в отчаянии.

Главным же человеком в становлении Раневской стала актриса Павла Вульф. Фаина сама пришла к ней, попросилась в ученицы, и Вульф, увидев ее одержимость сценой, взяла ее под свое крыло. Отношения эти переросли рамки «учитель-ученик». Вульф стала для Раневской второй матерью, самой близкой подругой и наставницей. Раневская вспоминала о ней с молитвенным трепетом: «Она спасла меня от улицы».

Павла Леонтьевна не только учила ее актерскому мастерству, передавая заветы Комиссаржевской, но и давала кров, тепло и веру в себя. Раневская, умевшая любить беззаветно и преданно, пронесла благодарность к этой женщине через всю жизнь.

«Свой театр» и конфликты

Окончательное возвращение в Москву и первый настоящий успех связаны с Камерным театром Александра Таирова. Раневская написала режиссеру письмо с просьбой принять ее, и он предложил ей роль в «Патетической сонате». Роль прос*итутки Зинки стала прорывом.

Она сыграла ее настолько достоверно и мощно, что в театр валом пошли даже «коллеги» ее героини с улицы. Театральная Москва наконец-то заговорила о странной, высокой актрисе с низким голосом, которая не играет, а буквально режет правду-матку со сцены.

Однако работать с Раневской было испытанием для любого режиссера. Она никогда не была просто послушным исполнителем воли постановщика. Раневская была соавтором, причем деспотичным и неукротимым. Она переписывала роли под себя, меняла текст, придумывала сцены.

Хрестоматийным стал пример со спектаклем «Шторм», где ей досталась крошечная роль Маньки-спекулянтки. Она перекроила образ так, что зрители приходили специально «на Раневскую» и уходили из зала сразу после ее сцены, не дожидаясь финала спектакля. Это бесило режиссеров, но именно эта инициативность превращала проходные эпизоды в шедевры.

В основе ее конфликтов лежала глубокая убежденность в природе актерского ремесла. Раневская органически не переносила фальши и слова «играть». Она любила повторять:

«Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене нужно жить».

Самые сложные и длительные отношения связали ее с Театром имени Моссовета и его руководителем Юрием Завадским. Этот театр стал для нее домом и проклятием одновременно. Она проработала там четверть века, называя это место «террариумом единомышленников».

Конфликты с Завадским вошли в театральный фольклор. Они обменивались колкостями публично. Однажды, когда Завадский в гневе закричал, что она своими выходками «сожрала весь его замысел», Раневская парировала:

«То-то у меня чувство, как будто дерь*а наелась!».

На его крик «Вон из театра!» она гордо ответила: «Вон из искусства!».

Несмотря на взаимную неприязнь, они были вынуждены работать вместе, создавая в этом напряжении великие спектакли.

Кино: поздний дебют и «королева эпизода»

Роман с кинематографом у Раневской начался поздно и складывался трудно. Она дебютировала на экране лишь в 38 лет, в немом фильме Михаила Ромма «Пышка» в роли госпожи Луазо. Съемки проходили в тяжелых условиях, в ледяных павильонах, где актеры едва могли двигаться от холода.

После этого дебюта она зареклась сниматься, но слово не сдержала. К кино она относилась с опаской и стыдом, считая, что «сняться в плохом кино — то же самое, что плюнуть в вечность: не сотрешь». Она прекрасно понимала, что пленка фиксирует все промахи, и мучилась от невозможности исправить сыгранное.

Однако именно кино доказало, что диапазон её таланта безграничен. В фильме «Мечта» она сыграла Розу Скороход — роль глубоко драматическую, трагикомическую. Здесь не было места карикатуре, здесь была живая боль материнской любви и крушения надежд.

Фильм имел огромный успех, его высоко оценил даже президент США Рузвельт, назвав Раневскую великой актрисой. Эта работа разрушила стереотип о том, что Раневская — это только клоунесса. Она показала, что способна играть высокую трагедию.

Всенародную, оглушительную славу ей принесла комедия «Подкидыш». Фраза «Муля, не нервируй меня!», которую героиня Раневской бесконечно повторяет своему экранному мужу, стала ее личным проклятием.

Эта реплика преследовала актрису всю оставшуюся жизнь. Мальчишки кричали это ей вслед на улице, прохожие расплывались в улыбке при виде нее.

Даже Леонид Брежнев, вручая ей орден, не удержался и поприветствовал ее словами: «А вот идет наша Муля!». Раневская резко ответила генсеку: «Леонид Ильич, так ко мне обращаются или мальчишки, или хулиганы!». Она ненавидела эту роль и эту фразу, потому что за ней люди перестали видеть актрису, сведя ее талант к одной смешной реплике.

Еще одной вершиной стала роль Мачехи в сказке «Золушка». Сценарист Евгений Шварц обожал Раневскую и позволил ей импровизировать. Актриса сама придумала внешность своей героини, подкладывала за щеки вату, чтобы изменить форму лица и дикцию.

Она создала образ не просто злой тетки, а увлеченной, энергичной фурии, которая вызывает не столько ненависть, сколько восхищение своей витальностью. Это был мастер-класс актерской игры, где каждая деталь, каждый жест были отточены до совершенства.

Самой большой болью стала история с фильмом Эйзенштейна «Иван Грозный». Великий режиссер видел Раневскую в роли Ефросиньи Старицкой и очень хотел ее снимать. Но кандидатуру актрисы завернули на самом верху. Министр кинематографии запретил снимать ее из-за ярко грубых черт лица, которые якобы будут слишком заметны на крупных планах. Роль отдали другой актрисе. Для Раневской это был удар.

В сердцах она кричала, что «лучше будет торговать кожей с ж*пы, чем сниматься», но это была крик отчаяния человека, которому не дали сыграть роль его масштаба.

В поздние годы она почти не снималась, но подарила свой голос фрекен Бок в мультфильме «Карлсон вернулся». Поначалу она наотрез отказывалась, увидев нарисованную героиню и воскликнув: «Неужели я такая страшная?».

Но ее уговорили, и она вложила в этот голос всю свою ненависть к бонне-немке, которая воспитывала ее в детстве. Получилось гениально: даже в мультфильме Раневская умудрилась создать характер, который запомнили все.

Личная жизнь и одиночество

Личная жизнь Фаины Раневской — территория закрытая и болезненная. Еще в юности она получила травму, которая, возможно, определила ее отношение к мужчинам навсегда. Влюбленная в красавца-актера, она пригласила его к себе, накрыла стол, потратив последние деньги. Он пришел, но не один, а с другой женщиной, и цинично попросил Фаину «погулять пару часов», пока они займутся любовью в ее комнате. Это унижение, этот стыд и шок от предательства стали прививкой от доверчивости. Дверь в мир романтической любви для нее захлопнулась с громким стуком.

С тех пор она держала мужчин на дистанции, прикрываясь сарказмом. Она говорила, что «всех ее возлюбленных меняли на женщин с маленькими носиками», иронизировала над институтом брака, утверждая, что семья заменяет все, поэтому надо выбрать: или все, или семья. Она предпочла одиночество как форму безопасности.

Ее единственной настоящей страстью, заменившей мужа, детей и семью, стал театр. Это не красивая метафора, а суровая реальность. Все свои нерастраченные чувства, всю нежность и страсть она сублимировала в роли. Театр давал ей право быть кем угодно, проживать тысячи жизней вместо одной своей, не очень счастливой. Она была «обвенчана» со сценой, и, как в любом браке, здесь были и моменты экстаза, и годы ненависти, но измены были невозможны.

Друзья и круг

При всей своей внешней колючести, Раневская умела быть бесконечно нежной и преданной. Свой знаменитый сарказм она никогда не направляла на тех, кого по-настоящему любила и уважала. Близкий круг был для нее святыней, убежищем, где она снимала маску «злой фурии» и становилась просто Фаиной — ранимой, заботливой и мудрой.

Особое место в ее жизни занимала дружба с Анной Ахматовой. Они сблизились в эвакуации в Ташкенте. Это была встреча двух одиночеств, двух великих женщин, выброшенных историей из привычного русла. Раневская боготворила Ахматову, ухаживала за ней, когда та болела, и именно Ахматовой она жаловалась на ненавистную «Мулю».

Поэтесса тогда мудро заметила, что у каждого есть своя «Муля», вспоминая, как ей надоели просьбы прочитать ранние стихи про «перчатку с левой руки». Эта дружба была диалогом равных, где не нужно было ничего доказывать.

В ее орбиту входили лучшие люди эпохи. Она тайно и безнадежно была влюблена в Василия Качалова, писала ему восторженные письма, и его дружба была для нее подарком судьбы. Она дружила с Любовью Орловой, которую ласково звала «Фей», с Соломоном Михоэлсом, Татьяной Пельтцер.

Старость и быт

К старости сложилась парадоксальная ситуация: Раневская была национальной иконой, ее знали и любили миллионы, но сама она чувствовала себя глубоко несчастной в профессиональном плане. Ей казалось, что жизнь прошла впустую, что она «проплавала в унитазе стилем баттерфляй».

Власти осыпали ее наградами: три Сталинских премии, звание Народной артистки СССР, ордена. Но все эти регалии она хранила в коробке, на которой собственноручно написала: «Похоронные принадлежности». Для нее эти знаки отличия не имели никакой цены, они не лечили душу и не заменяли хороших ролей. Она иронизировала над своими медалями, понимая, что официальное признание никак не коррелирует с ее личным ощущением смысла прожитой жизни.

Последние годы в театре Моссовета были мучительны. Она возвращалась туда и уходила, но снова возвращалась, потому что идти было некуда. Она говорила, что ходит в театр, как «в молодости на аборт, а в старости рвать зубы» — с чувством неизбежной боли и отвращения. Но без сцены она просто переставала дышать, поэтому продолжала выходить к зрителю, превозмогая усталость и разочарование в репертуаре.

Ее быт был аскетичен и хаотичен. В квартире царил творческий беспорядок: книги, сигареты, записки. Никакой роскоши, никаких попыток создать уютное мещанское гнездышко. Это была берлога одинокого философа.

Единственным существом, скрашивавшим ее одиночество, был пес по кличке Мальчик — беспородная дворняга, которую она подобрала на улице с перебитыми лапами.

Она любила этого пса до безумия, он был для нее всем, и его кривые лапы и седой хвост были ей дороже всех красот мира.

К деньгам Раневская относилась с аристократическим пренебрежением. Получая самую высокую зарплату в театре, она большую часть раздавала нуждающимся, помогала знакомым и незнакомым людям. Деньги у нее не задерживались, они «улетали», как тогда в Керчи. У нее не было дач, машин и бриллиантов. Шуба, которую она хранила, была изъедена молью, но это ее совершенно не волновало.

Ее юмор в быту был способом выживания. Она могла встретить директора театра в гримерке, будучи практически голой и с сигаретой в зубах, и невозмутимо спросить: «Вас не шокирует, что я курю?».

На вопрос о здоровье она отвечала: «Я не заболела, я просто так выгляжу». Это не было игрой на публику, это была ее естественная реакция на абсурдность жизни, способ сохранить рассудок и независимость.

Старость принесла болезни: инфаркты, пневмонии, боли. Она чувствовала, как тело предает ее.

«Здоровье — это когда у вас каждый день болит в другом месте», — шутила она.

Больше всего она боялась стать беспомощной, стать обузой для окружающих. Но даже в немощи она сохраняла королевское достоинство, не позволяя себе скатываться в жалобы и нытье.

О старости она говорила с убийственной прямотой: «Старость — это просто свинство». Она сравнивала себя со старой пальмой на вокзале, которая никому не нужна, а выбросить жалко.

О смерти она говорила спокойно, как о неизбежном финале затянувшегося спектакля. Незадолго до ухода она попросила написать на ее памятнике: «Умерла от отвращения».

В этом была вся Раневская: последний плевок в лицо пошлости мира, последний акт непокорности.

В последние годы она почти не выходила из дома, замкнувшись в четырех стенах со своим Мальчиком. Круг общения сузился до минимума. Она медленно угасала, погружаясь в себя. Когда от рака умирала ее сестра Изабелла, вернувшаяся из эмиграции, Раневская ухаживала за ней до последнего, и эта потеря окончательно подкосила ее.

Фаина Георгиевна Раневская ушла из жизни 19 июля 1984 года, не дожив месяца до 88 лет. Ее похоронили на Новом Донском кладбище, рядом с сестрой. На могиле установили фигурку ее любимого пса Мальчика.

История Раневской это рассказ о человеке, который не вписывался в форматы, не подходил под стандарты красоты и поведения, но своей внутренней силой заставил мир принять себя таким, какой он есть.