Знакомые до сих пор вспоминают этот случай с усмешкой. Молодой актер Владимир Ушаков, только-только начавший жить вместе со своей звездной невестой Верой Васильевой в театральном общежитии, нанял… домработницу. В тесной комнатке, которую и прибрать-то было недолго. Коллеги покатывались со смеху: что за барские замашки?
А для него это был единственный способ оградить любимую женщину от быта, в котором она выросла и который ненавидела всей душой. Он готов был на все, лишь бы она парила — в творчестве, в мечтах, в жизни. Он подарил ей пятьдесят пять лет такой жизни. И лишь после его ухода Вера Кузьминична узнала страшную тайну, которая все эти годы тихо лежала в основании их, казалось бы, идеального союза.
Детство там, где хрустел песок на полу
Если бы жизнь была романом, первые главы биографии Веры Васильевой были бы выдержаны в самых мрачных, натуралистичных тонах. Она родилась 30 сентября 1925 года не в богемной московской семье, а в простой деревенской избе в тверской деревушке с говорящим названием Сухой Ручей. И этот контраст — между тонкой душевной организацией будущей актрисы и грубой реальностью — преследовал ее с детства.
Ее отец, Кузьма Васильевич, был из крестьян, водил грузовик, потом стал механиком. Мать, Александра Андреевна, — женщина городская, образованная, даже французский язык знала. Брак их, по воспоминаниям Веры, любовью не был — мать «выдали», возможно, спасая от голода. И эту нелюбовь к деревенскому быту, к «домостроевским» порядкам свекрови она пронесла через всю жизнь, заразив ею и дочь.
Семья перебралась в Москву, но легче не стало. Их пристанищем стала знаменитая коммуналка в районе Чистых прудов. Вера с ужасом вспоминала комнату, поделенную фанерными перегородками, и вечных спутников нищеты — мышей, которые бегали прямо по полу. «Бутерброд с сыром или колбасой — большой праздник. А так — картошка, капуста», — скупо описывала она детский рацион. Этот мир грязи, тесноты и вечной нужды казался девочке таким уродливым, что в отчаянии она несколько раз пыталась его покинуть. Спасали только книги и мечты о другом, прекрасном мире, который она впервые увидела в семь лет на опере «Царская невеста» в Большом театре. С тех пор она только и делала, что наряжалась в самодельные костюмы и пела вымышленные арии.
Война разметала семью. Мать с младшим братом эвакуировали в Башкирию, сестер отправили в Куйбышев и Киргизию. Вера осталась в Москве с отцом, «очень кротким, чувствительным человеком», на которого, как она признавалась, была похожа. Шестнадцатилетней девчонкой она пошла работать на военный завод ученицей фрезеровщика, получала скудную рабочую карточку, а ночами пряталась от бомбежек в метро. Но даже тогда она хваталась за свою мечту как за спасательный круг, занимаясь в драмкружке. И в 1943 году, в самое суровое время, совершила, казалось бы, невозможное — поступила в Московское городское театральное училище. Мир серых стен и фанерных перегородок начал давать трещину.
«Умыть и расчесать!»: цена первого успеха
Ее путь к славе был стремительным и похожим на сказку. Еще студенткой она снялась в эпизоде в комедии «Близнецы». А в 1947 году ассистентка режиссера Ивана Пырьева, отчаянно искавшая «простушку» для главной роли в «Сказании о земле Сибирской», заприметила Веру в институтском фойе. Начинающую актрису ждал первый в жизни творческий совет: вся женская половина коммуналки решала, в чем ей идти на пробы к самому Пырьеву! Сестра дала лаковые туфли, соседка — платье, кудри завивали на чем попало.
Вера явилась на студию нарядной, с завитыми локонами. А по сценарию ее героиня, буфетчица Настя, должна была быть простой деревенской «бабой». Пырьев, увидев ее, отрезал коротко и ясно: «Умыть и расчесать!». Это был первый, но не последний урок жестокой перековки реальности под требования искусства.
Фильм стал оглушительным успехом. Его купили 86 стран, а в СССР он собрал миллионы зрителей. Двадцатитрехлетняя Вера Васильева в одночасье стала звездой всесоюзного масштаба и лауреатом Сталинской премии первой степени. Но за кулисами этой сказки ее ждало отвратительное прозрение. Пырьев, могущественный мэтр, вызвал юную актрису к себе. И сделал то, что тогда было, увы, привычной «платой» за успех. По ее воспоминаниям, он намекнул, что за триумф нужно отблагодарить особым образом.
Много лет спустя она будет говорить об этом с грустью, но без злобы: «Его ошибка, думаю, была в том, что он не знал меня… Мне было совсем непонятно, о какой близости может идти речь, если нет любви». Но тогда, в тот момент, для девушки, выросшей на идеалах классической литературы, это было падением в грязь с высоты творческого Олимпа. Она наотрез отказала всесильному режиссеру. И тот, говорят, сдержал негласное обещание: ее кинокарьера, так ярко вспыхнувшая, после этого пошла на спад. Пырьев своего слова не забыл.
«Любовь закрутила меня сумасшедшим вихрем»
Раненую, но не сломленную, она нашла спасение в Театре Сатиры, куда ее приняли в 1948 году. И там, в 1949-м, на первой читке пьесы «Свадьба с приданым», ее настигла настоящая, всепоглощающая страсть. Ее объектом стал режиссер спектакля Борис Равенских.
Он был полной противоположностью голливудскому идеалу: невысокий, полноватый, с редеющими волосами. Но он обладал гипнотическим обаянием, бурлящей творческой энергией и, как казалось Вере, понимал ее душу. «Любовь закрутила меня сумасшедшим вихрем. Наши отношения были идеальными. На мой взгляд», — признавалась она.
Она знала, что он женат на прекрасной актрисе Малого театра Лилии Гриценко, которой сама восхищалась. Но сердцу не прикажешь. Шесть лет этот бурный, скрытый от всех роман определял ее жизнь. Она была счастлива, познакомила Бориса с родителями, ждала чуда. Он даже ушел от жены, подарив Вере надежду. Но чудо не случилось. Равенских, занятый карьерой и постановкой важного спектакля во МХАТе, постепенно отдалялся. Кульминацией стала премьера, на которую он ей… запретил приходить.
Всю ночь она просидела у телефона, который так и не зазвонил. Утром она поняла: ее ждет участь Гриценко — вечное ожидание, жизнь в тени гения, незаметное угасание. «Я понимала, что меня ждет сложная судьба, которую я не вынесу. Тогда, ничего не выясняя, исчезла из этой жизни», — рассказывала она. Она оборвала все связи, не прощаясь. Любовь всей ее жизни закончилась не скандалом, а ледяным, безмолвным отчаянием.
«Или ты скажешь „да“, или я уйду навсегда»
А рядом все эти шесть лет был он. Владимир Ушаков, ее партнер по «Свадьбе с приданому», высокий, статный брюнет с голубыми глазами, единственный в труппе, кто разъезжал на личной «Победе». Он влюбился в нее с первого взгляда, еще на спектакле, и два года терпеливо, как истинный рыцарь, добивался ее расположения. Но ее сердце было занято.
После разрыва с Равенских Вера была опустошена, разбита. И вот в этот момент Ушаков пришел к ней домой и поставил ультиматум. Он не переступал порог, держа руки за спиной, и сказал твердо: «Вера, или ты мне скажешь, что выходишь за меня замуж, или я навсегда от тебя ухожу».
Она посмотрела на него, на его преданные, полные любви глаза, и подумала: «Вот я и спасусь». «Да», — выдохнула она. Тут же, словно из-под земли, появились шампанское и цветы. Они поехали к родителям, а затем — в его комнату в театральном общежитии, где друзья импровизированно накрыли стол. Так, без росписи и колец, началась их совместная жизнь. Официально они оформят отношения только спустя полвека, на золотую свадьбу.
Она не любила его. И не скрывала этого. «Когда я выходила замуж за своего мужа, с которым я прожила очень хорошо, я любила другого человека», — прямо говорила она. Но Володя (а для нее — ласковое «Ушка») был готов принять ее любой. «Он меня принял раненую, обогрел, обласкал. Он стал моим спасением», — так определила она главную миссию этого брака.
Брак как тихая гавань и большая невысказанная тайна
Он выстроил для нее идеальный, удобный мир. Нанял ту самую домработницу, чтобы освободить ее от ненавистного быта. Взял на себя все хлопоты, позволяя ей жить только театром. Он заваливал ее цветами, окружал такой заботой, что даже коллеги подсмеивались. Он был ее тылом, ее другом, ее преданным поклонником.
В этом надежном пристанище ее талант расцвел с новой силой. Она сыграла десятки ролей в Театре Сатиры, став его легендой и примой. Ее графиня Альмавива в «Женитьбе Фигаро» стала эталоном. В кино она воплощала образы матерей («Чук и Гек», «Следствие ведут Знатоки»), оставаясь для зрителей воплощением русской женственности и доброты.
Но в этом идиллическом союзе была одна пустота, о которой не говорили. Детей у них не было. Вся жизнь, все силы были отданы сцене. Вера всю жизнь винила в этом себя: слишком много работала, слишком поздно одумалась. Она чувствовала вину перед мужем, который так мечтал о наследнике. И молчала. Он — тоже.
Владимир Ушаков ушел из жизни в 2011 году, не дожив до 92 лет. А вскоре после его смерти с Верой Кузьминичной произошло событие, перевернувшее всю ее жизнь. Родственница, разбирая бумаги, обнаружила старое медицинское заключение. И осторожно сказала актрисе: причина бездетности не в ней. Владимир Петрович еще в молодости перенес заболевание, после которого не мог иметь детей.
Все пятьдесят пять лет брака он хранил эту тайну. Знал ли он сам? Догадывался? Боялся потерять ее? На эти вопросы уже не было ответов. Вся ее жизнь, все ее тихое чувство вины и сожаления оказались построены на песке. «Через 55 лет брака, после ухода мужа, я узнала причину своей бездетности», — с горьким изумлением констатировала она.
Послесловие: благодарность как высшая форма любви
Она пережила его на двенадцать лет. До последних дней, до 97 лет, выходила на сцену родного Театра Сатиры. Свою нерастраченную материнскую любовь она отдала неожиданно найденной семье — девушке Даше Милославской и ее дочери, которые стали для нее близкими людьми.
Оглядываясь на свою долгую жизнь, Вера Васильева не жаловалась. Она благодарила. Благодарила судьбу за роли, за сцену, за возможность дарить людям радость. И благодарила двух главных мужчин своей жизни.
Первого — за то, что подарил невероятное чувство полета, страсти, которое, по ее словам, знала только она. Чувство, ставшее «комом» в горле на всю жизнь.
Второго — за тихую гавань, за спасение, за ежедневное, будничное чудо заботы. За то, что он взял на себя бремя молчания, чтобы сохранить ее покой.
Ее история — не о безоговорочном счастье. Она о сложном выборе, о ранах, которые не заживают, о тайнах, которые уносят с собой в могилу. О том, что семейная идиллия порой держится на умолчании. И о том, что женское счастье может быть разным: ослепительным, как вспышка, или тихим, как благодарность за надежное плечо, на которое можно опереться, когда буря страстей уже осталась позади. Она выбрала второе. И, кажется, ни о чем не жалела.