Закулисье после концерта, народная артистка, символ доброты и тепла, только что спела свои душевные «Носики-курносики».
К ней, робея, подходит женщина с просьбой — её же костюмерша, глаза полны слёз и стыда. Она одна воспитывает детей, а тут страшный диагноз – онкология, нужны деньги на лечение, хоть немного в долг.
И слышит в ответ отказ, не резкий, не грубый, но леденяще-чёткий:
«Нет»
Со стороны звезды, чьи гонорары исчислялись десятками тысяч, для которой не было проблем купить чёрную икру или дефицитную колбасу.
Это не слухи завистников, а правда, которую много лет спустя вынесла на свет бывший концертный директор Валентины Толкуновой, Любовь Майорова.
И эта правда рушит до основания образ трогательной, всепрощающей Валентины Васильевны.
Кто же она была на самом деле? Душевная певица или расчётливая скряга, чью душу навсегда искалечило голодное детство?
Всё началось с увольнения, не Майоровой, а человека, который сделал для Толкуновой очень много — легендарного директора Марка Рапопорта, профессионала старой закалки.
- Его место и заняла новичок — Любовь Майорова. Почему?
Как выяснилось, Толкунова искусно подстроила эту рокировку. Она узнала, что новая помощница имела опыт работы в театре и загорелась идеей, которая стала для Майоровой ловушкой.
«Я всегда мечтала создать свой театр! Вы будете работать со мной над этим проектом!» — воскликнула певица.
Рапопорт был отправлен в отставку, а наивная Майорова, поверившая в звёздные перспективы, оказалась на его месте.
И очень скоро она поняла, в какую игру её втянули. Её первая же гастрольная поездка стала откровенным шоком, с нее и начнем
Первая поездка
После концертов в разных городах артистов традиционно встречали хлебом-солью, делали подарки от местных властей: колбасы, сыры, сладости.
Нормальная практика — поделиться этим с уставшей, голодной командой музыкантов и техников, но не в случае с Толкуновой.
«Валентина Васильевна настойчиво просила запечатывать угощения и везти с собой, — вспоминает Майорова. — В итоге они засыхали и выбрасывались в следующем городе».
Апофеозом абсурда стал жареный поросёнок — роскошный подарок в одном из южных городов.
Радостные музыканты уже предвкушали пир, но прозвучал железный приказ:
«Люба, нарежьте его и храните в холодильнике гостиницы, потом заберем».
Майорова попыталась в очередной раз аккуратно возразить Толкуновой, ведь и правда испортится мясо, ну жалко же. Но тут получила ответ еще резче:
«Значит…»
«Поросенка будем возить, пока не сгниет!»
Это уже, честно говоря, больше походил на принцип – «не доставайся же ты никому!»
Так тушу поросенка неделями возили по стране, перекладывая из холодильника в холодильник, пока от неё не пошёл явственный запах. Её пришлось выбросить, никто так и не получил ни кусочка.
Бабочки
Была и «весёлая» история с коробкой дорогих конфет, когда её наконец-то вскрыли, оттуда вылетели бабочки — настоящие, живые.
Конфеты хранились так долго, что в них завелась моль. Этот анекдотичный случай стал горькой метафорой всей системы её отношений с коллективом.
«Я поражалась: как можно было сочетать чувство самоуважения и такую экономию?» — задавалась вопросом директор.
Музыканты терпели, не от любви, а от безысходности. Работы было мало, а имя Толкуновой гарантировало хоть какие-то, пусть и скудные, заработки, но ропот возрастал с каждым днем.
«Было сложно видеть, как другие звёзды общаются со своими коллективами, — говорит Майорова. — Эдита Пьеха после концертов кормила всю команду в ресторанах.
Кобзон никогда не делил людей на «своих» и «наёмных».
У музыкантов Бабкиной были от неё же квартиры, а у нас даже с получением зарплаты были проблемы».
Слава о чудовищной жадности народной любимицы довольно быстро разлетелась по эстрадному цеху.
Но правда ли, что она была просто «жадной бабой»? Чтобы понять Толкунову, нужно спуститься в самый низ её детства. Туда, где и сформировался этот вечный, панический страх остаться ни с чем.
Дикое детство
Её судьба была искалечена войной: отец, железнодорожник, ушёл на фронт, а вернулся сломленным и превратился в опустившегося, спившегося человека.
Семья мгновенно скатилась в беспросветную нищету, денег не хватало на самое необходимое.
Атмосферу отчаяния усугубляла мать, Евгеша. Её собственного отца арестовали в 1937-м и этот леденящий страх перед государством, перед завтрашним днём, она передала Вале.
Девушка мечтала прославиться на весь Союз, но изначально у неё не было даже приличного наряда для выступлений!
Она вынуждена была постоянно одалживать туфли у Людмилы Зыкиной, будущей народной артистки.
Представьте этот жгучий стыд, эту унизительную зависимость, каждое выступление могло сорваться из-за пары обуви.
Именно тогда, в этой мясорубке нужды и страха, в её душу въелось железное правило: своё — свято.
Всё для своих
Отдать, поделиться — значит обокрасть себя, ослабить, стать уязвимой. Мир делился на «свой круг» (мать, сын) и всех остальных — потенциальных врагов, претендентов на её кровные ресурсы.
Поэтому для посторонних она была ледяной скрягой, а для своих — бездонным источником щедрости.
Сын Николай рос, не зная ни в чём отказа: лучшие игрушки, деликатесная еда, летние поездки на море — всё, чего была лишена она сама в детстве.
Когда в лихие 90-е он связался с дурной компанией и наркотиками, именно Толкунова, используя всё своё влияние и связи, вытащила его из тюрьмы. И как он отблагодарил её?
Когда Валентина Васильевна тяжело заболела и умирала, сын был далеко и приехал только на похороны.
Железная бережливость, которой она пыталась отгородить свою семью от мира, не купила ей даже простого человеческого внимания в последние дни.
Мать, Евгеша, доживала свой век в отдельной квартире с домработницей. Любая просьба о деньгах выполнялась мгновенно.
Вот она, вся трагическая двойственность Валентины Толкуновой.
На сцене она пела о любви, верности, душевной щедрости. В жизни — выстроила неприступную крепость из денег и страха, за стенами которой держала только двоих.
Весь остальной мир, включая преданных музыкантов и больную костюмершу, оставался за воротами. Они были лишь потенциальными просителями, которых нельзя подпускать близко к сердцу и кошельку.
Толкунова была не жадным монстром, а до старости оставалась- травмированным ребёнком, которого война и нищета научили одному:
- доверять нельзя никому
- делиться опасно
- любить можно только кровных, и эту любовь нужно материализовать в вещах, в еде, в деньгах.
Её экономия на коллегах — это не жадность, а ритуал защиты своего, выстраданного, добытого с невероятным трудом мира от вторжения чужих.
Но разве этого достаточно для того, чтобы смотреть в глаза умирающей женщине и говорить «нет»?