Четверо крепких парней в длинных пальто стояли на пороге её квартиры. В руках — привычные для девяностых кожаные борсетки, на голове — кепки, натянутые до уровня глаз. Галина отступила в сторону, впуская непрошеных гостей. Трое тут же по-хозяйски расположились на диване, а четвертый, явно старший, начал медленно расхаживать по комнате, разглядывая развешанные на стенах фотографии хозяйки.
Это был финал её провальной попытки стать бизнесвумен. Пытаясь выжить в девяностые, актриса взяла огромный долг, получила на реализацию фуру ветчины и пива, но покупатели исчезли вместе с офисом, фурой, деньгами и продуктами, оставив её один на один с долгами и вот этими ребятами, которых прислали разобраться.
Ну и что, дорогая моя, будем делать? Как деньги будешь отдавать? — с наигранной нежностью спросил главный бандит, не отрываясь от портретов.
Внутри у неё всё замерло от ужаса — то самое состояние, которое накрывает в экстремальные моменты. Но внешне она не подала виду. Смотрела им прямо в глаза.
Я прекрасно понимаю, зачем вы пришли, — отчеканила каждое слово Яцкина. — Вы можете убить меня. Можете убить моего сына. В этой квартире брать нечего. Единственное, что я могу сказать: я расплачусь. Только дайте срок. Не меньше полугода.
Бандиты переглянулись. Такой реакции от хрупкой женщины они явно не ожидали. Парни вышли на лестничную клетку покурить, а вернувшись, неожиданно сменили гнев на милость.
Вы умная и красивая женщина, — сказал главарь. — Зачем вам мучиться из-за этих копеек? Идите к нам. Будете миллионами ворочать. Вашим именем можно открывать двери в высокие кабинеты.
«Подумайте», — сказали они и ушли, оставив номер телефона. Как только дверь захлопнулась, Галина набрала отдел по борьбе с организованной преступностью. Приехавший оперативник, изучив накладные на исчезнувший товар и договор о займе, только вздохнул: «Галина Ивановна, вас банально развели. Вы хорошая актриса. Умоляю, бросьте торговлю, занимайтесь творчеством».
В больничном приёмном покое нянечка усадила двухлетнюю Галю на табуретку и прошлась машинкой по голове. Девочка билась в истерике, хваталась за машинку, пытаясь спасти свои кудри, но нянька была неумолима. Через полчаса Галя уже лежала в палате — такая же бритая, как и четыре её соседки, в одинаковых фланелевых пижамах в бледный горох.
Диагноз звучал так: туберкулез правого голеностопного сустава. Ногу до колена заковали в гипс. В этом коконе ей предстояло прожить четыре года.
Больница под Саратовом мало напоминала санаторий. Скорее — исправительное учреждение для маленьких узников. Вставать с постели категорически запрещалось. Если кто-то нарушал режим — например, на одной ноге допрыгивал до соседней койки, — незамедлительно следовало наказание.
Провинившегося перекладывали на жесткую панцирную сетку, покрытую лишь тонким байковым одеялом, и привязывали руки и ноги к спинкам кровати. Лежать в позе распятия приходилось до тех пор, пока ребенок не начинал молить о прощении.
Но Галя никогда не просила. Упрямая с рождения, она могла сутками лежать привязанной, молча глядя в потолок. Санитарки сдавались первыми — отвязывали её из страха, что и без того слабое здоровье девочки ухудшится.
Гипс меняли раз в полгода. Только в эти редкие дни детей купали по-настоящему. В остальное время — обтирания спиртом и мытье головы над тазом. Единственным ярким пятном в этой серо-голубой, пахнущей лекарствами палате был вышитый мамой конвертик, привязанный ленточками к спинке железной кровати. Галя часами разглядывала вышитого на конвертике голубка и думала о доме.
Родителей пускали только по воскресеньям. Туберкулезный диспансер находился в десяти километрах от города, и зимой, когда заметало дороги, многие дети оставались без посетителей. Но только не Галя.
Её отец, офицер Иван Терентьевич Яцкин, не пропустил ни одного свидания. В любую метель, в самый лютый мороз он шёл пешком по трамвайным путям. Вечером раздавался стук в дверь палаты: «Яцкина, к тебе папа пришел».
Он входил в палату, принося с собой запах мороза. Щеки красные, нос ледяной. Галя маленькими ладошками растирала его замерзшее лицо и плакала: «Папа, папочка…».
Домой Галя вернулась только через четыре года. Нога от постоянного ношения гипса высохла и стала заметно тоньше здоровой. Хромота никуда не делась.
Однажды восьмилетняя Галя случайно услышала разговор приехавших в гости родственников на кухне. Они убеждали родителей: «Зина, Ваня, вам надо рожать второго ребенка. Галя — девочка умная, талантливая, но она же калека. Будет всё время сидеть у окошка и смотреть на счастливых подруг».
Эти слова её обожгли. В тот момент, стоя за дверью, маленькая девочка дала себе клятву: «Не буду калекой! Не буду смотреть на подруг! Сама буду счастливой!».
В школу она пошла на костылях. Одноклассники дразнили её: «Храм, храм, поди к нам, я тебе кусочек дам!». Галя наловчилась быстро догонять обидчиков и со всей силы бить их костылем по спине.
Чтобы доказать всем (и прежде всего себе), что она не калека, Галя записалась в секцию спортивной гимнастики. Тренер сначала не хотел её брать, но она умоляла: «Разрешите мне заниматься, я никому не буду мешать!». И добилась своего — получила третий юношеский разряд, даже участвовала в соревнованиях, скрывая боль и несовершенство тела за идеальной растяжкой.
В старших классах Яцкина нашла себе новое прибежище — театральную студию саратовского Дворца пионеров. Руководила ею прекрасная преподавательница Наталья Сухостав, воспитавшая Олега Табакова и Владимира Конкина. Именно «Натали», как звали её ученики, первой разглядела в хромой девочке не инвалида, а актрису.
Когда Галя заикнулась о своих страхах: «Кто меня возьмет в театральный? Я же инвалид», — педагог сказала: «Даже не думай об этом. Главное, что ты талантливая. Поступай в Щукинское училище — там тебя точно примут». Она прислушалась к совету и решила покинуть родную деревню под Саратовом.
Мама-лифтер и папа-охранник были людьми простыми, от искусства далекими. Идея ехать в Москву казалась им безумием. Родня подливала масла в огонь: «У Галки одна нога тоньше другой, а она в артистки!». Мать кричала: «Ну какая из тебя актриса? Это все равно что идти работать в публичный дом!».
Всё решил отец. Он стукнул кулаком по столу: «Зина, слушай меня. Если Галя — дура, она тебе и здесь в подоле принесет. А если умная, она там состоится!». Он достал из шкафа 20 рублей и отдал дочери. Галя схватила свой дерматиновый чемоданчик и побежала на вокзал.
Поезд прибыл в столицу поздно, метро закрыто. Ночевать пришлось на подоконнике в подъезде какой-то пятиэтажки, подложив под голову чемодан. Утром Галя достала единственное нарядное платье — розовое, с широким бархатным поясом — и пошла штурмовать «Щуку».
Конкурс был сумасшедший — сто десять человек на место. Яцкина понимала: если комиссия заметит её ногу, всё кончено. Поэтому она пошла на хитрость. Перед экзаменаторами она встала в третью балетную позицию, аккуратно прикрыв здоровой ногой больную, усохшую.
Она читала отрывок из пушкинской «Полтавы» так, что сама по-настоящему разрыдалась. Ректор Борис Захава вдруг прервал её, ударив рукой по столу: «Быстро басню!». Это была проверка — сможет ли она мгновенно переключиться с одной эмоции на другую. Галя, проглотив слезы, тут же натянула улыбку и начала читать басню.
Она поступила с первого раза. Комиссия из пятнадцати профессионалов смотрела во все глаза, но никто — абсолютно никто — не заметил, что перед ними стоит девочка, которая ещё недавно не могла ходить без костылей.
Правда, долго скрывать секрет не удалось. Студенческая столовая находилась в подвале, и спускаться по лестнице, не хромая, было невозможно. Галя ждала, пока все поедят, и шла обедать последней, когда зал пустел. Но шила в мешке не утаишь. Время от времени она натыкалась на преподавателей и однокурсников на этой лестнице, и они замечали, что она хромает.
В «Щуке» Яцкина оказалась в цветнике. С ней на одном курсе учились красавицы: Марианна Вертинская, Наталья Селезнева, Нонна Терентьева. Когда подруги стайкой шли по Арбату, мужчины сворачивали головы, а Галина плелась следом, чувствуя себя «Серой Шейкой». Она остро ощущала нехватку столичной холености — большинство однокурсников были детьми из хороших московских семей, а она — девочкой из самой простой семьи да ещё и из провинции.
Пока «золотая молодежь» проводила выходные в загородных поездках и кафе, Яцкина просиживала часами в библиотеке. Педагог по зарубежной литературе как-то заметила: «Читаю лекцию и натыкаюсь на жадные глаза Яцкиной, которые за неё говорят: «Ещё! Ещё! Ещё!». Знаний ей всегда было мало». Ректор Борис Захава, суровый мэтр, однажды увидел её в библиотеке, подошёл, положил руки на плечи и сказал: «Я очень рад, Галя, что вы у нас учитесь».
Роль, которая сделала её звездой всесоюзного масштаба, нашла Галину случайно — и благодаря её несдержанности. В тот день она ждала у входа в училище однокурсника Толю Антасевича, чтобы репетировать этюд. Толя опаздывал на полтора часа. Яцкина, всегда требовательная к дисциплине, нервничала, ходила туда-сюда, а когда приятель наконец появился, разрыдалась в истерике: «Как ты можешь?! Я так долго здесь стою! Ты меня так подвел!».
За этой сценой с интересом наблюдала женщина, сидевшая на лавочке в коридоре. Это была ассистентка режиссера с Киностудии имени Горького. Она подошла к зареванной студентке: «У нас есть сценарий хороший. Хотим предложить роль…».
Так Яцкина попала в картину «Женщины». Режиссер Павел Любимов искал именно такой типаж: не модную красотку, а настоящую, живую девушку из народа. «Не играй, будь собой, — просил он на площадке. — Я выбрал тебя, потому что ты и есть Алька». И это было правдой: обе приехали покорять Москву из глубинки, обе были наивны и чисты. Галина к тому моменту была девушкой абсолютно нецелованной, шарахалась от ухажеров. Однокурсник Владимир Долинский даже подшучивал: «Только её плеча коснешься, как Яцкина взвивается: «Не трогай меня!». Повезёт, если пощёчину не влепит».
Сниматься студентам «Щуки» категорически запрещали. Никиту Михалкова, учившегося курсом младше, за съемки в «Я шагаю по Москве» отчислили. Но для Яцкиной ректор Захава сделал исключение, правда, с условием: учебу пропускать нельзя.
Днем она училась, а ночью ехала на съемочную площадку. Осень выдалась холодной, были ранние заморозки, а они с партнером Виталием Соломиным часами гуляли перед камерами по ночной Москве в легоньких драповых пальто. Группа выла от усталости, а Галина, поспав пару часов, утром бежала на лекции.
Организм, ослабленный детскими болезнями, не выдержал. Однажды прямо на паре её обдало жаром, лицо полыхнуло огнем. Она успела поднять руку, выйти в коридор и тут же потеряла сознание. Скорая увезла её в Первую Градскую больницу. Врачи поставили юной девушке диагноз — гипертония. Слишком много сил было отдано съёмкам, но это того стоило — фильм вышел на экраны и произвел фурор.
«Женщины» собрали в прокате 36,6 миллионов зрителей — цифры, сопоставимые с эпопеей Бондарчука «Война и мир», вышедшей в то же время.
Зрители были уверены: Яцкина и Соломин — любят друг друга. На творческих встречах их постоянно спрашивали: «Вы уже поженились?», и страшно огорчались, когда актёры говорили, что между ними ничего, кроме дружбы, нет.
Виталий был влюблен в актрису Наталью Рудную, а Галина хранила верность своему жениху. Её избранником стал не актер и не режиссер, а молодой инженер, занимавшийся космическими исследованиями. Володя был надежным, спокойным, преданно ухаживал за ней три года, терпеливо дожидаясь, когда она окончит институт.
Сразу после получения диплома они сыграли свадьбу. Володя боготворил жену, создал ей все условия для творчества. Казалось, живи и радуйся: слава, любящий муж, уютная съёмная квартирка. Но этот брак продержался всего два года.
На съемках фильма «Эхо далеких снегов» Яцкина встретила режиссера Леонида Головню. Он был женат, она замужем, но страсть накрыла обоих с головой. Леонид ухаживал настойчиво, клялся: «Я без тебя жить не смогу! Не знаю, что с собой сделаю!». И Галина сдалась под его напором.
Разрыв с первым мужем был мучительным. Она просто пришла и сказала, что уходит. Володя умолял: «Может, ты подумаешь? Давай подождём годик, ты поймешь, что ошиблась…». Он так и не смог смириться с этим разводом. После того, как Галина ушла, он начал глушить тоску алкоголем и вскоре ушёл из жизни. Яцкина до конца дней считала это своим главным грехом: «Это я его угробила».
Но тогда она летела навстречу новой любви, не зная, что этот выбор приведет её к новым испытаниям — и физическим, и душевным. Врачи категорически запрещали ей рожать, предупреждая: туберкулез костей вернется. Но она очень хотела ребенка. И забеременела.
«Вы понимаете, на что идете? — спрашивали люди в белых халатах. — Ребенок заберет у вас весь кальций. Туберкулез разовьется с новой силой. Вы снова встанете на костыли!».
Яцкина слушала их и представляла себе другую картину: глубокая старость, пустая квартира и она, перебирающая свои выцветшие фотографии в абсолютном одиночестве.
Ну что ж, — ответила она. — Придется заплатить.
Счет был предъявлен мгновенно. Сразу после рождения сына Васи костыли, которые она, казалось, навсегда оставила в детстве, вернулись в её жизнь. Нога болела нестерпимо, разрушалась изнутри, но Яцкина, стиснув зубы, продолжала играть роль успешной актрисы.
Дома её ждала другая роль — «служанки» при гении. Леонид Головня, ради которого она разрушила первый брак, оказался человеком талантливым, но фатально невезучим. После пары удачных картин его карьера забуксовала. Галина верила в мужа. Она решила: если она взвалит на свои плечи быт, будет вкусно кормить, во всём поддерживать, у Лёни всё получится.
Она жарила, парила, накрывала столы для «полезных» гостей, а Лёня, не находя себя в кино, нашел странную отдушину. Он ударился в реставрацию антикварной мебели. Головня ходил по комиссионкам, скупал старые комоды, стулья, шкафы и тащил всё это в дом. Очень скоро их квартира превратилась в склад пыльного хлама, среди которого ползал маленький Вася.
Четыре года Галина тянула эту лямку: больной ногой переступала через антикварные завалы, зарабатывала деньги, воспитывала сына и утешала непризнанного гения.
Однажды Яцкина поняла: силы кончились. В один день она собрала вещи и встала в дверях.
Всё, Лёня. Больше не могу вас двоих тянуть, — сказала она.
В этот момент она выглядела комично, если бы не было так горько: в одной руке она держала сына и детский горшок, в другой — два костыля. С этим багажом она и ушла. Отец ребенка даже не попытался их остановить.
Началась жизнь матери-одиночки с инвалидностью, которую нужно было тщательно скрывать. Галина решила дать сыну лучшее образование и записала его в элитную английскую спецшколу, до которой нужно было добираться на троллейбусе.
Каждое утро разыгрывалась настоящая шпионская операция. Яцкина вставала ни свет ни заря, готовила завтрак и отправлялась с сыном в путь. Ходить ей было мучительно больно, каждый шаг давался с трудом.
Ну всё, сынок, — говорила она на остановке. — Дальше сам.
Вася заходил в правую дверь троллейбуса, а она, стараясь не привлекать внимания, проскальзывала в левую. Всю дорогу она ехала, отвернувшись, чтобы сын её не увидел. Выходили так же: он бежал к воротам школы, а она стояла поодаль, прячась за деревьями или углом дома, и смотрела, как маленький человечек с ранцем пересекает Мосфильмовскую улицу. Только когда он скрывался за дверями, она позволяла себе выдохнуть и заковылять обратно.
В театре никто не должен был знать правду. Яцкина служила в «Ленкоме», играла главные роли.
Перед каждым выходом на сцену она запиралась в гримерке, доставала шприц и делала себе обезболивающий укол. Только так, под действием лекарства, она могла выступать.
Катастрофа случилась, когда она в спешке забыла ампулы дома. Спектакль она отыграла на чистой силе воли, но когда занавес опустился, боль накрыла её со страшной силой. Она не смогла выйти на поклон.
Марк Захаров, главный режиссер «Ленкома», был в ярости. Он собрал труппу и при всех отчитал ведущую актрису:
Я к вам очень хорошо отношусь, Галина, но не надо этим злоупотреблять! Зритель ждет, а вы позволяете себе капризы.
Он не знал о её диагнозе. Яцкина стояла, опустив голову, и молчала. Объяснять, жаловаться, показывать справки? Гордость не позволяла. На следующий день она положила ему на стол заявление об увольнении.
Вы что, с ума сошли? — опешил Захаров. — Вы молоды, талантливы, у вас карьера в гору идет!
И тут она решила признаться:
Марк Анатольевич, у меня очень плохо с ногой. Я едва выхожу на сцену. Хочу подлечиться…
Захаров, сменив гнев на милость, сказал: «Когда подлечитесь, возвращайтесь. Мы всегда будем вам рады». Но она понимала: возвращаться будет некуда. В 34 года, на пике формы, она стала инвалидом второй группы.
Как-то подруга устроила Галине встречу с чиновником из ЦК комсомола, чтобы помочь её двоюродной сестре, приехавшей из Саратова, с трудоустройством. Чиновника звали Феликс. Он был молод, хорош собой и совершенно не похож на номенклатурного работника.
После короткого разговора о работе он вдруг предложил: «А давайте кофе попьем?». Они просидели в кафе весь вечер, а под конец дня этот малознакомый мужчина произнес фразу, которую Галина слышала от всех своих мужей: «Вы мне так понравились! Я вас теперь никому не отдам!».
Феликс не испугался ни её хромоты, ни чужого ребенка. Наоборот, он взвалил Васю на плечи — в прямом и переносном смысле. На выставках, куда они ходили втроем, он носил мальчика на шее от картины к картине, не обращая внимания на шипение смотрительниц. «Папа Феликс, почитай!» — просил Вася по вечерам. И Феликс читал ему «Евгения Онегина».
Это были четыре года абсолютного счастья. Они ездили в Закарпатье, на море, жили полной семьей. Но болезнь не отступала. Врачи, глядя на снимки, качали головами: «Туберкулез прогрессирует». Яцкину снова упекли в больницу — на этот раз на восемь месяцев.
Именно в больнице её нашел сценарий фильма «Уроки французского». Режиссер Евгений Ташков и писатель Валентин Распутин обивали пороги кабинета главврача, умоляя отпустить актрису на съемки.
Мы будем её беречь! Она не будет ходить! Мы под расписку! — клялись они.
Врач сдался. На съемках Галина действительно почти не ходила. Но был момент, когда ей нужно было забраться в кузов грузовика. На ногах — тяжеленные кирзовые сапоги 45-го размера, в руках — костыли, которые она отдавала ассистентке только после команды «Мотор!».
Феликс, видя мучения жены, решил действовать радикально. Он взял её рентгеновские снимки и полетел в Курган, в клинику знаменитого Гавриила Илизарова. Профессор посмотрел снимки и удивился:
Не понимаю, зачем её держат в тубдиспансере? По-моему, туберкулеза нет. Просто нога укоротилась. Ничего, мы её вытянем.
Это была надежда. Но очередь к Илизарову была расписана на шесть лет вперед.
Я не могу взять без очереди, — объяснил врач. — Скажут, взятка. Но если будет официальное письмо из ЦК…
Феликс всё организовал. Письмо было отправлено, но через пару дней случилась беда. Феликс был дома с Васей, и вдруг свалился всем весом на спину. Инфаркт. Скорая, носилки, крик сына в подъезде: «Папа, я тебя больше никогда не увижу!?».
Мальчик оказался прав. Феликс ушёл из жизни в больнице. За гробом своего самого любимого мужа Галина шла на костылях.
Теперь она осталась совсем одна. Без мужа, без здоровья, с сыном-подростком и призрачной надеждой на операцию. Вызов из Кургана всё не приходил. Узнав, что Илизаров приехал в Москву в командировку, Яцкина поехала к нему в гостиницу «Москва».
В номере она отказалась садиться. Принципиально стояла, опираясь на костыли, и смотрела на великого хирурга.
У меня умер муж. Я стою на четырех ногах, а хочу стоять на двух. Мне сына поднимать надо. Умоляю, не откладывайте!
Илизаров колебался. После пережитого ею стресса операцию делать было нельзя.
Не выдержите, — сказал Илизаров.
Вы меня плохо знаете, — прошептала Галина.
Хирург всё-таки за неё взялся. В Кургане она попросила делать операцию под местным наркозом — хотела видеть работу мастера. Пять часов Илизаров колдовал над её ногой, ломая и собирая заново кости. В финале он стянул перчатки и подмигнул:
Будешь сниматься в кино, водить машину и морочить голову мужикам!
Следующие месяцы она жила с тяжеленной восьмикилограммовой конструкцией на ноге. Илизаров какое-то время использовал её как наглядное пособие для других пациентов. Когда в соседних палатах кто-то ныл от боли, он приводил Яцкину:
Смотрите! У неё два аппарата на ноге, а она терпит и умудряется смеяться!
Более того, она работала у него «манекенщицей». Надевала специально сшитые широкие брюки, дефилировала перед иностранными делегациями, а потом легким движением расстегивала молнию на боку, демонстрируя железо, вживленное в кость. Из клиники она вышла на своих двоих. Без костылей. Впервые за долгие годы она могла идти по улице, не думая о каждом шаге.
Но судьба словно испытывала её на прочность, подкидывая сюжеты, от которых отказался бы любой сценарист из-за их неправдоподобности. В восьмидесятые годы, когда страна жила Афганской войной, Яцкиной позвонили из Госкино: «Галина, нужно слетать в Кабул на несколько дней». Мэтры отказывались наотрез. Один известный режиссер бросил трубку со словами: «Я — Герой Соцтруда, а не Советского Союза!». А она согласилась. Ей нужны были деньги.
В Кабуле платили чеками, которые актриса прозвала «чеками за страх». Она стала первой советской актрисой, прилетевшей в горячую точку. По телевизору её показывали улыбающейся — мол, смотрите, в Кабуле всё спокойно.
На самом деле всё было иначе. Однажды Галина читала лекцию студентам в аудитории, когда за окном грохнуло так, что здание содрогнулось. Взрывной волной Яцкину вместе со стулом подбросило до самого потолка. Оказалось, взлетело на воздух соседнее Министерство транспорта.
Она должна была улетать в Москву, шла на таможенный досмотр, когда прогремел взрыв. Та часть аэропорта, куда она направлялась секунду назад, была стерта с лица земли. Гражданский борт, на котором она возвращалась, брали в кольцо десять боевых вертолетов, отстреливая тепловые ловушки. За иллюминатором сверкало так ярко, что с тех пор Яцкина возненавидела праздничные салюты.
В конце восьмидесятых годов, оказавшись в Финляндии, Галина встретила мужчину, который произнёс уже привычную фразу: «Я тебя никому не отдам». Его звали Матти, он был финским бизнесменом, другом Никиты Михалкова и прекрасно говорил по-русски.
Они поженились в Москве. В ЗАГС ехали на лимузине, а на переднем сиденье сидел Михалков и подначивал водителя: «Слушай, давай помедленнее, может, они ещё передумают». Но они не передумали.
Матти занимался бизнесом в России, времена были дикие. «Невозможно работать! Вор на воре, бандит на бандите!» — жаловался он жене.
Однажды Галина вернулась домой — мужа нет, вещей нет. Он исчез, растворился в воздухе, не оставив даже записки. Его искали четыре года. Только благодаря связям подруги выяснили: Матти жив, скрывается от мафии в Испании. Позже он дал интервью местному телевидению, сидя спиной к камере и изменив голос до неузнаваемости. Он рассказывал о бизнесе в России и о том, что у него там осталась русская жена. Галина больше никогда его не видела. Но обручальное кольцо носила до конца жизни.
Словно в насмешку над исчезнувшим «принцем», на пороге вдруг возник призрак из прошлого. Леонид Головня, отец Васи, вернулся в Россию после десяти лет нелегальной жизни в Америке. Позвонил и сказал: «Галя, завтра буду у тебя под дверью. Хочешь — выгоняй как собаку, хочешь — прими».
И она приняла. Целый год кормила, восстанавливала ему документы, терпела ради сына. Но за всё это время ничего не изменилось: Леонид спал на диване в дальней комнате и по-прежнему не работал. Актриса в итоге указала ему на дверь.
В девяностые годы, когда кинематограф рухнул, а долги душили, спасение пришло с неожиданной стороны. Расплатиться с бандитами за тот самый долг (о котором шла речь в самом начале статьи), ей помог сербский режиссер Йован Маркович. Он отдал ей права на прокат своих фильмов. Яцкина заработала нужную сумму, раздала долги и даже открыла свою собственную киностудию, в которой Тигран Кеосаян снял свой дебютный фильм «Катька и Шиз».
А самый неожиданный поворот в её жизни случился в сирийской пустыне. Во время поездки делегации кинематографистов в Дамаск они заехали в древний храм. Жара стояла сорокаградусная. Яцкина подошла к иконе Божией Матери под бронированным стеклом и вдруг отчетливо услышала внутри себя голос: «В такие места привел тебя Господь, а ты стоишь некрещеная!».
Вернувшись в Москву, Галина взяла за руку уже взрослого сына и поехала в храм у метро «Рижская».
Вася, я буду креститься — сказала она.
И я с тобой — ответил сын.
Старец Иероним в монастыре сказал ей: «Людям ты послужила, теперь послужи Богу». И она послушалась. Яцкина перестала сниматься в сериалах, сценарии которых вызывали у неё ужас своей пошлостью. Вместо этого она начала снимать в своей киностудии документальное кино — о вере, о докторе Илизарове, о войне. Все режиссёры, которых она знала, в один голос говорили: «Разговоры о Боге — это неформат». Но она была уверена, что занимается правильным и нужным делом.
Василий, тот самый мальчик, от которого она когда-то пряталась в троллейбусе, вырос и стал её ногами, её опорой и соратником. Окончив журфак МГУ, он ездил с матерью по тюрьмам, детдомам и университетам, показывая её фильмы.
Незадолго до ухода заслуженная артистка совершила свой последний важный шаг. Она приняла постриг в схиму под именем Вера.
О том, что земной путь актрисы завершился, сообщил священник — протоиерей Василий Гелеван. Это случилось 10 марта 2024 года. Ей было 79 лет.
Та маленькая девочка, которая пообещала себе стать счастливой, сдержала своё слово. Она прожила яркую и насыщенную жизнь: победила болезнь, покорила столицу и воспитала замечательного сына. Шла к своей цели до последнего, даже когда идти было невыносимо больно.
