Мне кажется, большинство людей знают Янa Френкеля даже не по имени. Они знают строчку: «Мне кажется, порою, что солдаты…» – и в горле тут же встаёт ком. Или слышат «Русское поле» – и почему‑то хочется молчать, а не говорить. Это всё он. Высокий, нескладный еврейский мальчик из парикмахерской в Киеве, который стал голосом русской земли, героем без орденов – и человеком, который знал о советской эстраде гораздо больше, чем нам когда‑либо рассказывали.
И самое странное – он мог написать громкие мемуары, устроить скандалы и разоблачения, а-ля «я вам сейчас всё расскажу, кто с кем спал и за что давали звания». Но вместо этого он выбрал… молчание. И вот это, если честно, звучит очень странно, на фоне того, что происходит в медийной жизни наших так называемых «звезд»!
В этой истории будет всё: детство под звук бритвы, фронт, кабаки с бандитами, КГБ, Брежнев, Бернес, зависть Союза композиторов, графиня-жена, болезнь, журавли в небе и тот самый момент, когда человек понимает: «За мной прилетели».
«Еврейский мальчик с бритвой у уха»: адское детство будущего гения
Ян Френкель родился в Киеве, в 1920 году, в семье парикмахера Абрама Френкеля. Звучит мило: папа-ремесленник, маленький мальчик, скрипка… Но всё было не про «милоту». Отец мечтал вырастить не просто музыканта, а второго Паганини. И воспитывал сына соответствующим образом.
Представьте: душная комнатка, запах дешёвого одеколона, щей и влажной штукатурки. Маленький Ян наяривает гаммы до крови в пальцах, а рядом – отец с опасной бритвой в руках. Одной рукой он держит смычок, другой точит лезвие об ремень: «Играй чисто, Яник. Сфальшивишь – уши отрежу».
Понятно, что никто реально не собирался резать ребёнку уши. Но маленький мальчик верил. И этот звук бритвы в тишине квартиры стал его внутренним саундтреком. Отсюда – вечный страх ошибиться, маниакальное стремление «не подвести», умение сглаживать углы и избегать конфликтов.
Дети, которых воспитывают через страх, часто вырастают очень удобными взрослыми – вежливыми, мягкими, но с огромной внутренней тревогой. У Френкеля это вылилось в интересную смесь: человек, который боялся скандалов, но при этом переживал каждую ноту так, как будто от неё зависит чья‑то жизнь.
«Хотел стрелять, а стал играть»: война, ранение и первая правда о музыке
1941 год. Яну 21. Он высокий, худой, неловкий, но упрямый. Приписывает себе лишние годы, чтобы попасть на фронт. Парень не прятался за скрипкой – он правда хотел «бить врага». В итоге попадает в зенитное училище, а оттуда – в самое пекло войны.
Первое серьёзное ранение – бомбёжка, осколки, кровь на снегу. Врачи спасают, но выносят приговор: к строевой непригоден. Для кого‑то это был бы счастливый билет, но для него – трагедия. И тут жизнь делает резкий поворот: вместо винтовки ему в руки дают аккордеон, скрипку и рояль. Его отправляют во фронтовые бригады – играть для раненых, в землянках, госпиталях, под стон и запах карболки.
И именно там к нему приходит та самая главная мысль, которая потом мы услышим в «Журавлях». Музыка может лечить. С войны Ян вынес очень тяжёлый опыт: каждое выступление – как маленькая реанимация. И, кстати, первая его песня «Шёл пилот по переулку» родилась именно в тот период, в 1942‑м.
«Жил в шкафу и играл для бандитов»: московские кабаки и грязные тайны эстрады
После войны никакого «героического» приёма в Москве ему не устроили. Официально – победитель. По факту – никто. Без диплома консерватории, без прописки, без денег даже на хлеб. В сороковые Москва была городом контрастов: парадные приёмы для генералов и дикая нищета для всех остальных.
Будущий автор «Журавлей» жил… в шкафу. Реально. Двухметровый мужчина спал то в коридоре коммуналки на пальто, то в лифтовой шахте, потому что не помещался на обычной кушетке – ноги всё время торчали, соседи спотыкались и матерились.
Чтобы элементарно не умереть с голоду, он идёт туда, куда приличные музыканты ходить брезговали, – в рестораны. А тогда ресторан – это не про «мидии и просекко», а про дым, мат, бандитов, фронтовиков, спускающих последние деньги, спекулянтов, драки и битое стекло.
И посреди этого хаоса стоит он – Ян Френкель, в аккуратном костюме, с лицом испанского аристократа и тонкими усами, и играет на скрипке так, что даже самые пьяные авторитеты шепчут: «Тише, скрипач играет».
Вот тут он проходит свою настоящую «консерваторию». Не академическую, а человеческую. Он учится чувствовать публику. Понимать, какая мелодия заставит проститутку расплакаться, а какая – вспомнить бандита о маме. И именно здесь он начинает видеть всю ту «грязь», о которой потом будут шептать.
Ресторанная эстрада – это дно, на котором видно всё: кто с кем спит, кто кому платит за песни, кто кого подсиживает ради поездки за границу. Кто ради эфира готов переспать, кому купили звание, кого ломают через колено ради идеологии.
Он всё это видел. Но не болтал. Просто играл и запоминал.
«Кабацкий лабух» против Союза композиторов
Интересный парадокс: публика его обожала, а официальная музыкальная тусовка – нет. Для Союза композиторов он был «неправильным». Без полноценного консерваторского образования, вышедший «из кабаков», мелодист, а не «серьёзный» симфонист.
Слово «мелодист» в их устах звучало как ругательство. Его называли «кабацким лабухом», фыркали, что он «играл в ресторанах с бандитами» и «пишет примитивные вещи на три аккорда».При этом его песни облетали страну: «Годы», «Текстильный городок», «Дальняя песенка», музыка к фильмам и мультфильмам. Их пели на кухнях, в очередях, на посиделках. А сложные, «правильные» симфонии многих его коллег так и пылились в архивах.
Однажды на заседании Союза композиторов один из мэтров встал и сказал при всех: «Музыка Френкеля примитивна. Это три аккорда. Это позор для советской музыки». Френкель встал, побледнел, тихо вышел из зала – и дома у него случился первый сердечный приступ.
Это, если честно, очень по‑человечески. Не устраивать скандал, не швырять стул, а просто уйти и заболеть. Системное унижение, когда тебе вслух говорят, что всё, чем ты живёшь, – «три аккорда». А по факту – это те самые три аккорда, под которые плачет вся страна.
«Журавли»: песня, которая могла стоить ему свободы
1968 год. Марк Бернес смертельно болен, у него рак, он чувствует, что время пошло на дни. В журнале «Новый мир» он видит стихотворение Расула Гамзатова «Журавли» в переводе Наума Гребнева – о джигитах, не вернувшихся с войны, превратившихся в белых птиц.
Бернес понимает: это его прощальная песня. Звонит Яну: «Напиши музыку. Срочно. У меня мало времени». Френкель пишет долго. Вкладывает туда всю фронтовую боль, память о раненых, о крови на снегу. Когда он впервые сыграл Бернесу, тот… заплакал. Циничный, видавший всё Бернес рыдал как ребёнок.
И тут начинается самое интересное. Песня попадает на худсовет – и с этого момента начинается детектив. В ЦК КПСС нахмурили брови. «Что это за мистика? Какие журавли? Советский солдат погибает за Родину и лежит в земле, а не превращается в птицу. Это религия. Поповщина. Чуждо нашему материализму».
Плюс – национальный вопрос. Музыку пишет еврей. Песню о русских солдатах. Да ещё и с элементами «перевоплощения», намёком на душу, загробную жизнь. КГБ начинает собирать досье, песню хотят запретить, Френкеля вызывают «на беседы».
Представьте его состояние: лучшее, что ты написал, твою личную молитву о войне, топчут как «идеологически вредное». Тебе намекают, что ты «не наш», «скрытый сионист», «мистик». Он курит одну папиросу за другой, не спит ночами, ждёт или ареста, или полного запрета на профессию.
Спасение приходит с самого верха. По одной версии, тяжело больной Бернес пробился к Брежневу. По другой – генсек случайно услышал песню. Но факт: фронтовик Брежнев прослезился и сказал своё знаменитое: «Хорошая песня. Душевная». И всё. В одну секунду все обвинения рассеялись. Вчерашние крикуны тут же заулыбались: «Гениально, Ян Абрамович, мы всегда верили в ваше дарование».
Но остаток осадка остался навсегда. Френкель понял, что ходит по лезвию ножа: сегодня ты – лицо Победы, завтра – враг народа за «мистику и журавлей».
«Русское поле»: как еврей написал самую русскую мелодию
После «Журавлей» казалось, что уже выше некуда. Но тут появляется «Русское поле» – и завистникам становится по‑настоящему больно.
Фильм «Новые приключения неуловимых», нужно написать песню для белого офицера – о тоске по родине, о России как о живом существе. Инна Гофф создаёт текст, а музыку пишет всё тот же Ян Френкель.
И вот тут у части «правильных» товарищей рвётся шаблон. Как это – человек с фамилией Френкель написал самую «русскую» мелодию, от которой наворачиваются слёзы даже у тех, кто не любит патетику? Как еврей может так точно попасть в архетип русской тоски и гордости?
Песня моментально становится неофициальным гимном. Но за кулисами – ад. В Союз композиторов летят анонимки: «Доколе евреи будут писать за нас наши русские песни?». Его ненавидят за талант. За то, что он чувствует русскую душу лучше многих этнических русских. КГБ внимательно следит: еврей, популярный, поёт о родине, при этом вокруг – эмиграции, Израиль, «еврейский вопрос».
Его неохотно выпускают за границу, каждый раз – с унизительными вопросами: «Почему у вас родственники за рубежом?». Он всё терпит. Улыбается мягкой улыбкой, переводит всё в шутку. Потому что понимает: стоит ему сорваться, начать качать права – сотрут в ноль.
«Серый кардинал добра»: почему он знал всю грязь – и молчал
К моменту, когда его песни звучали из каждого утюга, Френкель уже много лет был внутри эстрадной тусовки. Он работал с Кобзоном, с другими звёздами, писал музыку к десяткам фильмов, общался с режиссёрами, чиновниками, артистами.
Он видел всё:кто с кем ложится в постель ради эфира;кто покупает звания;как за кулисами решают, кого пустить за рубеж, а кого «прижать»;как ломают судьбы за один «не тот» тост.
Кобзон называл его «совестью нашей эстрады». И это не просто комплимент. Френкель был тем человеком, к которому шли за советом, за песней, за поддержкой. При этом про него говорили: «Он знает всё про всех». Про Пугачёву, про Бернеса, про блат, про партийные разборки.
Но, знаете, тишина – это не всегда трусость. Иногда это осознанный выбор. Френкель был выше всей этой грязи. Ему было важнее, какую мелодию он оставит после себя, чем какой заголовок напечатают завтра в газете.
«Я его не любила»: женщина, которая увидела в нём гения
Во время войны, на фронте, Ян знакомится с Наталией Лорис-Меликовой – актрисой Театра Красной Армии, представительницей старинного армянского дворянского рода, графиней, дублёршей Любови Орловой в фильме «Весна».
Разница в возрасте – 14 лет. Он – лопоухий, нищий, живущий в шкафу музыкант. Она – взрослая, красивая, из «другого мира». Все вокруг шепчут: «Наташа, зачем тебе этот мальчишка? Он тебе в сыновья годится».
Но она увидела в нём настоящего гения. Она стала его Пигмалионом: учила манерам, выбирала костюмы, настояла на тех самых знаменитых усах, которые сделали его похожим на испанского гранда.
Он влюбился на всю жизнь. В мире, где композиторы меняли жён как перчатки, где после концертов в гостиницах «Россия» и «Советская» творились оргии, Френкель оставался истинным однолюбом. Он звонил ей с каждых гастролей: «Наташенька, я поел. Наташенька, я шарф надел».
Эстрадные звёзды смеялись за спиной: «Подкаблучник, святоша». А он просто помнил, как она делила с ним последний кусок хлеба в коммуналке. Когда она старела быстрее, чем он, «добрые люди» нашёптывали: «Ян, ты звезда, вокруг столько молодых певиц, зачем тебе старуха?». И это был единственный момент, когда мягкий Ян превращался в зверя. Он мог убить за косой взгляд на свою жену.
Тайная болезнь и последняя роль: «здорового человека»
К концу 80‑х Ян Френкель – живая легенда. Народный артист СССР, лауреат госпремии, его сочинения играют оркестры по всему миру, он написал музыку к десяткам фильмов и мультфильмов.
Но за фасадом успеха скрывается ужас. Он всю жизнь много курил – с фронта с папиросами не расставался. Организм сдаёт, в Риге врачи ставят диагноз: рак лёгких, четвёртая стадия, неоперабельно. «Вам осталось совсем немного».
И тут он совершает тот самый поступок, который хочется назвать подвигом тишины. Он решает скрыть правду от жены. Наталия уже больна, ей за 80, она физически слабее. Он понимает: скажи он прямо о своем диагнозе – она умрёт раньше него.
И он начинает играть самую тяжёлую роль в своей жизни – роль здорового человека. Каждое утро он выходит к завтраку гладко выбритым, в выглаженной рубашке. На вопрос: «Как ты себя чувствуешь, Яник?» он отвечает: «Прекрасно, Наташенька. Просто спину чуть продуло» – и сдерживает стон.
Он продолжает выступать. Каждый концерт – восхождение на собственную Голгофу. Зрители видят красивого статного мужчину у рояля. Не видят, как в гримёрке он горстями глотает обезболивающие, чтобы просто дойти до машины.
Он знал все тайны эстрады, но главную тайну – свою смерть – хранил лучше любых партийных секретов.
«Это мой клин»: мистические журавли и уход
Лето 1989 года. Он понимает, что финал близко. Решает поехать в Ригу – город моря и сосен, где ему всегда было хорошо. Официально – «отдохнуть», на деле – умереть там, где спокойно. Берёт с собой семью.
И тут происходит та самая мистика, которой так боялись чиновники, когда ругали «Журавли» за «религиозность». По дороге или уже на побережье (свидетели спорят), Ян видит в небе клин журавлей.
Он долго смотрит вверх, глаза наполняются слезами. Потом он поворачивается к дочери и тихо говорит: «Вот и всё. Они прилетели за мной. Это мой клин. Пора занимать своё место в строю».
Двадцать лет назад он написал музыку о солдатах, превратившихся в журавлей. А теперь журавли прилетели за ним. Жизнь и искусство завязались в один узел, от которого даже скептики вздрагивают.
25 августа 1989 года, солнечный день, Рига. В больничной палате умирает Ян Френкель. Рядом – жена Наталья, которая, конечно же, всё поняла. Женское сердце сложно обмануть. Она держит его худую руку и гладит её, как когда‑то в их нищей молодости.
Ему 68 лет. Когда его сердце остановилось, многие вспоминали, что стало как‑то странно тихо. Ушёл человек, который был камертоном совести. Его похоронили в Москве, на Новодевичьем кладбище. Наталия Михайловна пережила его ненадолго. Как это часто бывает у лебединых пар, она быстро угасла в середине 90‑х.
Почему история Яна Френкеля так цепляет сейчас
Сейчас, когда любую переписку с бывшим можно «монетизировать», история Яна Френкеля выглядит почти анекдотично честной. Он знал всё: грязные секреты звёзд, закулисные оргии, партийные интриги, карьерные сделки. Мог бы стать королём скандалов, заработать состояние.
Вместо этого он оставил после себя… не дворцы, не счета в Швейцарии, а песни. «Журавли», «Русское поле», десятки мелодий, под которые до сих пор плачут, вспоминают, молчат.
Каждый раз, когда 9 мая звучит: «Мне кажется, порою, что солдаты…», многие плачут – даже те, кто никогда не держал в руках оружие. И в этих слезах есть маленькая частичка души Яна Френкеля.